Праздник с предельно близкой фотографической дистанции.
Новый 2013 год начался фотографической выставкой, рискующей стать самой неоднозначной выставкой года. В любом случае, в шорт-лист спорных проектов «Праздник» Даниила Парнюка – совместный опыт галерей NOVA и «Ў» – точно попадет. Интересно, что и обсуждение проекта, состоявшееся в галерее современного искусства «Ў» в январе с. г., тоже получилось весьма полемичным.
Разброс мнений при ближайшем рассмотрении оказался понятен – ведь эксперты так и не сошлись во мнении: фотографии Даниила – это документ о празднике или его образ? Фиксация событий или мифологизация? Свидетельство или обобщение? Краеугольный вопрос фотографии, между прочим… На нем – то есть на разнице ответов и интерпретаций – базируются все дальнейшие размышления, противоположные суждения, аналогии.
В обсуждении действительно необычного «Праздника» участвовали: куратор выставки «Праздник», арт-директор галереи NOVA Владимир Парфенок (В.П.), директор галереи «Ў» Валентина Киселева (В.К.), издатель и фотограф Алексей Андреев (А.А.), историк Алексей Браточкин (А.Б.), арт-критик Любовь Гаврилюк (Л.Г.), фотограф Сергей Кожемякин (С.К.), социолог Юрий Матиюн (Ю.М.) и сам автор – фотограф Даниил Парнюк (Д.П.). Модерировал встречу философ Дмитрий Король (Д.К.). Поскольку обсуждение проекта проходило в максимально открытом формате, к разговору подключились и зрители (Просто Зритель и Зритель-Фотограф), пришедшие посмотреть выставку.
Д.П. «Я попал на этот праздник, в общем, случайно, но пригласили меня в эту поездку как на что-то особенное, некий пир духа… Я доверяю человеку, который радеет за белорусскую, за славянскую идею, но то, что я увидел, слишком отличалось от моих ожиданий. И я подумал: как ему это объяснить, как показать, что он ошибается?
Я отснял это все, потом стал просматривать и увидел эту подмену понятий. Кстати, поинтересовался в Википедии, что такое праздник, как его организуют. И мне в какой-то момент показалось, что это не моя тема, так что материал отлеживался… Но когда жестко сталкиваешься с реальностью, нельзя делать вид, что ничего не происходит, если оно с тобой происходит. В этой серии нет главной фотографии, нет первой и последней, все равны, это одна общая лента. Как будто ищешь ответ на вопрос, где выход, но он маловероятен. Хотя это не значит, что не надо искать выход».
Д.К. «Наверное, мы все успели ознакомиться с отзывами посетителей выставки и обнаружили, что «Книга отзывов» представляет собой своеобразную карту «перцептивных разломов». Думаю, для нашей ситуации очень важна активизация этих разломов – «принятия» и «отторжения». Почему? Есть определенная, уже сложившаяся для этого конкретного пространства галереи солидарность публики: приходя на выставку, люди совершают символически значимое для них действие, которое каждый раз заново отрабатывает их ожидания и представления о современном искусстве как поставщике нового, комфортно расположенного на безопасной символической дистанции, закрепленного в «стерильном» пространстве образа. И тут вдруг появляются эти травматические идентификации, «разломы» ожиданий, по краям которых пульсируют реакции отождествления («да, это мы-я») и отрицания («это не я-мы»).
Но почему же возникает чувство тревожности? Вроде бы очевидно, что когда человек встречает нечто, что не соответствует его ожиданиям, он неминуемо включается в работу с этим несоответствием. Например, здесь зритель обозначил несоответствие как ошибку, сбой восприятия, и в большинстве случаев (как это видно по «книге отзывов») он «пасует» ошибку автору. И это понятно: «плохо» символизированный, «аварийный» объект должен быть изолирован в авторе, из которого он так неудачно выпал «наружу»».
Д.П. «Я долго просматривал этот материал, и мне стало интересно, что вообще есть праздник. В моем понимании, это когда дарят подарки, дергают за уши, говорят приятные вещи. Первый праздник, думаю, у каждого – семейный: день рождения, Новый год. Затем происходит выход в другое пространство, в социум – на праздники национальные, государственные».
Д.К. «Сделаю предположение, что в этой серии фотографий Даниил (скорее всего, неожиданно и для самого себя) работает с темой «невидимого», что во многом определяет драматическую подложку несоответствия «праздника» его фотообразу. Мне кажется, что базовой интуицией восприятия фотографии для нашей публики было и остается зрелище. Тут можно даже, наверное, особенно и не расшифровывать эту форму восприятия, поскольку этимологически понятно: зрелищность – это необходимое отклонение взгляда, головокружительно «падающего» на визуальный объект, и вот он – мгновенный аффект столкновения.
Для фотографии презумпция зрелищности, наверное, является одновременно и её каждый раз вдохновляющим горизонтом, и зачастую тупиком её восприятия, поскольку зрелище формирует инфантильную дистанцию восприятия. Являются ли фотографии «Праздника» зрелищными? Безусловно. Но что их наделяет таким аффективным потенциалом, заставляющим чувствительного зрителя дуэлизировать свои отношения с этими образами? Рискну предположить, что зрелищность «Праздника» – это эффект «самоослепления» автора. Упреки зрителя в том, что автор «неправильно» снимает определенный тип события, вообще промахивается, – кажутся в этом контексте совершенно справедливыми. Событие визуализировано на такой дистанции, где оно теряет свои «родовые признаки», где праздник неотличим от похорон (как будто мы этого всегда не знали). Что это за дистанция? Я бы назвал ее здесь чисто фотографической: та зона, в которой человеческий глаз уже «не видит», а фотоаппарат продолжает бесчеловечно исследовать ослепшую реальность. Сознательное, контролируемое попадание фотографа в такие зоны, как мне кажется, обладает особой ценностью и эффектом».
Ю.М. «Для меня эта работа ценна тем, что здесь очевидна имитация праздника. Да, это все еще дружба трех народов, но само событие мне кажется нелогичным, я вижу черты первобытного столпотворения…
А для зрителей выставки, да, было много открытий, они ждали праздничных улыбок, но произошло пресловутое столкновение с реальностью, от которой хочется защититься.
Чем еще ценен этот проект? Мне вспоминается одна история, почти криминальная, история одной фотографии – очень известного германского канцлера Бисмарка, перед смертью. Вначале все было сделано для того, чтобы она не появилась, а потом – чтобы она не всплыла. Но его увидели – изображение почти уже мертвого, жалкого, совсем недавно облеченного властью, легендарного человека. Это был невероятный скандал, фотография вызвала огромный интерес и вошла в историю. Почему? Потому что тогда людям еще была интересна личность, все, что относится к человеку, было важно его увидеть.
А в «Празднике» мы видим, что человек уже не интересен, его и так слишком много, теперь в фотографии умирают понятия, мифы, слова. Вот люди ожидали увидеть праздник, а увидели другое, и эта фотография показывает, что праздник мертв, мертво и слово, и понятие, и уже почти мертв миф, момент празднования которого сфотографирован».
А.Б. «Мне интересна социальная перспектива того, что я вижу. У меня возник явный диссонанс между концепцией, описанием выставки (оба текста) и фотографиями. Этот контраст я хотел бы описать.
Что значит «…автор взял праздник, вскрыл его и достал на свет божий человека. Этот голый человек, представший во всей красе своих «остатков», пугает и завораживает… есть только изначальное одиночество в толпе, иррациональное желание сбиться в стаю». И далее: «Вероятно, стоит говорить о серии «Праздник» как о визуальном тесте на человеколюбие».
Мне кажется, здесь есть проблема точного обозначения того, что мы видим.
Это ведь не экзистенциальная фотография, а вполне социальная. Если мы говорим о метафорах, я хотел бы вспомнить идею «регрессивной социальности» белорусского философа Владимира Фурса. Он писал, в частности, о том, что одновременно происходят процессы глобализации и существуют практики авторитарного государства – белорусский социум находится под влиянием этих двух вещей. С одной стороны, шок от глобальных перемен в мире, происходящих после распада Советского Союза. С другой стороны, практика управления у нас в стране. Как считал Фурс, в белорусском обществе возник феномен – «регрессивная социальность», то есть откат к архаичным, даже досоветским (домодерным) процессам в обществе и формам управления. Фурс поднимает тему социального ландшафта, который формируется этими условиями, и описывает людей, которые не могут быть современными в полном смысле, выпадают из современной динамики. Соответственно, они начинают искать стратегии приспособления к этой новой реальности. Во-первых, не ставят перед собой глобальных целей, а ориентируются на простые, приземленные вещи. Во-вторых, им свойственно принятие своего и вытеснение чужого, пришедшего извне. И еще один признак – включенность в социальную жизнь в качестве объекта, а не субъекта этой жизни. Я вижу в этих фотографиях отнюдь не «иррациональное желание сбиться в стаю», а вполне определенный продукт, социальную реальность, то, что происходит с людьми».
Мне вспоминаются фотографии Сергея Брушко 1990-х годов, или что-то из нынешних журналов, например, репортажи об open-air’s, где собирается «модная» публика. Там совсем другая энергетика, да, это праздники, в каком-то смысле.
А здесь мы видим праздник, который сконструирован в 1969 году в рамках еще советской идеологической практики и сконструирован не теми, кто в нем участвует. Смысл его создается не ими. Откуда, например, взялась эта формула, использованная без всяких кавычек в описании выставки – праздник «трех братских народов»? Это ведь не непосредственные участники «праздника» так придумали. И сейчас эта уже сегодняшняя повседневность продолжает выстраиваться без её участников. В этом празднике нет примет современности – пластиковые стаканчики и фаст-фуд не в счёт. В целом то, как это происходит, архаично.
Что я вижу? Да, это люди без улыбок, но социальное беспокойство у меня появляется по другому поводу. Я задаю себе вопросы: это реальный массовый человек? Тогда что я здесь делаю? Неужели все вокруг такие? Зритель пришел посмотреть условное «искусство», а тут умножаются вопросы: что я чувствую по отношению к этой реальности?
А что касается отсутствия улыбок, я напомню: в 1989–2000 годы было проведено социологическое исследование российских социологов (Левады и др.) о трансформации советского человека – так вот, одно из его определений это «человек недовольный», человек с таким фоновым недовольством. Что мы и видим на лицах.
Нашу повседневность стали сегодня фиксировать, этот проект вписывается в ряд с проходящими выставками «Пресс-фото», и на их основании можно пытаться реконструировать социальный ландшафт современной Беларуси в различных его ракурсах. Перед нами пример того, как чувствует, как реагирует белорусское население на новую ситуацию, как замыкается и какие стратегии оно выбирает, чтобы чувствовать себя комфортно.
Я смотрю на эти фотографии – и людей не вижу. Здесь я вижу толпу. В описании говорится о том, чтобы полюбить этого человека. Я не могу его, их, просто так полюбить. Моя задача – понять, почему они такие, мне надо понять ситуацию. А она задана социальными условиями.
У меня возникает отчуждение – я понимаю, что это не моя социальная страта, я так себя не веду, мне там не интересно, на этом празднике. Но поскольку это массовое явление, и в Минске тоже такое есть, а я же часть общества, у меня появляется это беспокойство. Мне ещё нужно переработать это ощущение.
В. П. Алексей, а в чем вы видите противоречие между тем, что декларируется в текстах, и тем, как выставка решена?
А. Б. То описание, которое я прочитал, в социальном плане не задает рамок анализа.
В. П. Текст, от которого вы отталкиваетесь в своих рассуждениях, – это не содержательное описание выставки и не описание её идеи/концепции, это лишь авторский текст Юрия Матиюна, который возник как рефлексия на увиденную серию фотографий Даниила Парнюка. По-моему, умный, глубокий, проницательный текст, который мы посчитали разумным включить в проект.
А. Б. Меня это уводит от понимания сущности. Да, нам предлагают увидеть этих людей, но описание призывает не втягивать социальные смыслы. Одиночество в толпе? Я вижу толпу, но не вижу, переживают ли они праздник. Здесь нет этого одинокого человека, человек здесь не выделен.
Ю. М. А у меня есть любимая фотография – она как раз говорит об одиночестве. Мне кажется, условия возникновения «праздничной» оболочки этого события можно понять, но интереснее понять мотивы людей, что их заставляет во всём этом участвовать.
А. Б. Вернусь к однодневной выставке Сергея Брушко, которую я когда-то видел – там зафиксированы интересные моменты эпохи перестройки и после неё: начинается что-то новое, возникают проблемы, что-то непонятно. Там люди задают себе больше вопросов, у них другие лица, и это тоже тип постсоветского человека.
А здесь время прошло, и мы видим на фотографиях только одну из его черт – покорность, принятие неизменного. Это другая эмоция, и она стала массовой, она заставляет людей идти нехотя на тот же «праздник»: все идут, а может, всё-таки что-то там будет… В целом их поведение сформировалось. Их история уже произошла – одна на всех. Всё превратилось, как Юрий говорит, в массовидное тело. Вопрос в том, насколько это превращение на фотографиях соответствует тому, что происходит в обществе?
В. П. Мне кажется, что сравнение проекта Даниила Парнюка с выставкой работ Сергея Брушко некорректно. Прежде всего, по той причине, что Сергей Брушко был фотокорреспондентом, что предполагает совсем другие мотивы появления фотографий. И как следствие мы имеем другой результат – с акцентом на персональных историях. Да и технически фотографии сделаны по-разному. Даниил снимает толпу, находясь внутри неё, используя портативную дальномерную камеру с широкоугольным объективом и часто не наводясь на резкость, не заботясь о точном кадрировании, не выверяя границы кадра. Камера как бы сама «выхватывает» фрагменты «сырой» реальности – такой, как она есть на самом деле. И все «выхваченные» лица иногда кажутся одинаковыми, потому что они не успевают реагировать на присутствие фотографа, которого не опознают в толпе как чужого. Камера в этом случае чаще всего фиксирует некий общий настрой толпы, а не выхватывает отдельных персонажей с их личными историями. Это всё равно, что снимать очень издалека и видеть лишь общие контуры объекта, без детализации. В случае репортерской съемки, в целом (и у Брушко – в частности), зеркальная камера выделяет в фокусе некое главное лицо, делая его героем некой истории. На снимках Парнюка в «Празднике», повторюсь, чаще всего главных героев нет. Есть масса – неоднородная, разумеется, это некое коллективное тело, объединённое единым настроением.
А. А. Можно бесконечно препарировать эту толпу, но зачем кокетничать? Кто из нас и когда ходил на эти праздники? Это не ты (Даниилу), там нет тебя, и у меня нет сил на это смотреть. Ты в Индии тоже мог катастроф насобирать, но ты полюбил там всё, и это было видно, было понятно, и мы любовались теми проектами вместе с тобой. Здесь я вижу социальный проект, а автор… да, классный пацан, который за пять минут доказал, что это был не праздник. Но это же и так понятно…
Д. К. Леша, а надежда? Или нет надежды?
А. А.: Если у меня нет внутренних сил полюбить человека, оказавшегося в кадре, я никогда не нажму на кнопку спуска затвора. Если во мне нет надежды, я стараюсь не фиксировать это отсутствие – ни словом, ни кадром. Я убеждён, что мир, создаваемый нами с помощью слова, фотографии, краски на холсте, не менее реален, чем сама жизнь. И не понимаю, зачем приумножать «мерзости бытия» – их и так достаточно вокруг нас.
Д. П. Нет, эта выставка – более личная, более откровенная. В Индии я провёл год, здесь – 37 лет. По крупицам собираю ситуации, людей… Это как зеркало, это мой автопортрет. Только внутри себя.
Думаю, мы не можем замкнуться только в своём мире, мы тогда переварим сами себя. Надо выходить на улицу. Главная идея этого проекта – принятие. Я здесь живу, у меня здесь родились дети, и если бы меня эта жизнь не волновала, я бы так не реагировал. Я принимаю эту ситуацию и вижу себя в этой ситуации. Этот проект сделан с позиции сочувствия. А если его нет, ты начинаешь болеть. Здесь нет гротеска. Я здесь. Я максимально близко – на 28 миллиметрах…
А. А. Ну вот не прочитал я твоего сочувствия. Может быть, это проблема моего личного восприятия.
Л. Г. А я в подобных ситуациях просто ещё раз понимаю, что надо заниматься своими делами. Какой праздник? Это же тупик.
Д. К. То есть тебя эта толпа индивидуализирует, показывает тебе твоё место?
Л. Г. Отчасти, да. Но я хотела бы поговорить о фотографии. В социальных проектах сама проблема, как правило, больше волнует зрителей, хотя не менее важно то, какими средствами фотограф этого добивается. Думаю, для Даниила это совершенно новый уровень опыта: он ничего подобного раньше не делал. И в современной белорусской фотографии я не знаю подобных проектов. Мы всё время ждём каких-то открытий, ищем «новый визуальный язык», что стало уже общим местом… Так вот он! Очень похоже, что Даниил пришёл к этому новому фотографическому языку – нервному, неровному кадру, несрежиссированному, и в то же время «контактному», как в спорте. Юра в своём тексте назвал это «толкаться плечами».
Эти кадры лишены статики – в композиции и в свете, а лента этих кадров, всегда с активным первым планом, создаёт чувство тревоги, о которой все говорят. Нет сюжетов, но есть образ реальной, наполненной жизни, нет ожидаемых атрибутов праздника, но есть сгусток этой самой жизни – без поисков гармонии, надежды и пр. оптимизма, что мы с такой симпатией рассматривали бы сейчас в каждом отпечатке. Один отказ от цвета – это в изображении народного гулянья – чего стоит?! И это как раз та работа с пространством, на которой построено современное искусство.
Даниил отказывается и от постмодернистского смешения артефактов, противоположности контекстов – у него чисто фотографический язык, самым непосредственным образом связанный с реальностью. Он даже не ищет в ней моментов абсурда, хотя их обычно немало… Только ряд, ровный перечень – действительно принятие того пространства, того напряжения, в котором оказался фотограф. А мастерство здесь в том, чтобы удержать это напряжение, эту остроту. Новизну я вижу в огромной внутренней концентрации фотографа, возникшей, очевидно, при несовпадении ожиданий этого дня и его реалий, и желании показать эту неслаженность, неравновесие.
Может быть, отношение со временем – тоже часть поиска своего фотографического языка: прямых указаний на определённое время нет, но мы-то причастны, мы современники происходящего, и чувствуем, что это наше всё. Сейчас я бы сказала, что «Праздник» – это анти-репортаж: не маркировано ни место, ни время, ни праздничное содержание факта, и автор постигает событие только художественным способом. Как это время будет восприниматься потом, позже? Был бы высший пилотаж, если бы художественная фотография стала документом времени, правдивым по существу. А пока такая вот неудобная повседневность, ясно, что её надо как-то себе объяснять. Даниил предлагает нам фотографию, но не совершает работу зрителя за него.
С. К. Я вижу здесь несколько противоречивых моментов. Да, мы сейчас говорим каждый о своём восприятии выставки, но это конечный результат большой, долгой работы.
Объектив может вклиниться в толпу, и в то же время фотограф не может изменить реальность. Значит, мы имеем дело с фотографией-документом и в то же время, в каком-то смысле, психологическим портретом автора.
Его посыл формируется как отбор, причём на всех уровнях – от выбора момента съёмки до отбора кадров для экспозиции и её формирования. Здесь есть эпизоды, которые можно было бы не показывать. Возможно, они вызывают деструктивное ощущение.
В той же самой ситуации другой фотограф, другая камера, другое заданное настроение, осмысление – и был бы создан тоже «документ», но более позитивный.
Насколько этот проект – обобщение? Разве в Минске праздники отличаются от этого? Нет, и вся наша «документальность» – вопрос выбора, всегда так происходит! У автора есть своё отношение к ситуации, и поэтому он снимает автопортрет.
Я тоже чувствую деструктивность, но поменять ощущение можно, поменяв местами или убрав несколько работ. Несмотря на это ощущение, выставка хорошая, но нельзя на её основе делать однозначные выводы.
И Даниил мне тоже раньше казался более гармоничным фотографом. Но сейчас есть эти разрывы.
В. П. Мне почему-то кажется, я даже уверен, что «Праздник» – это очень важный визуальный документ, имеющий непосредственное отношение к белорусской повседневности, а не только фотограмма настроения автора, попавшего в «странное» место со «странными» людьми.
А. А. Хочется увидеть лицо человека. А то, что все больны, и так уже многие сказали и показали. Иностранцы, кстати, будут очень рады нас такими видеть. В очередной раз с перекошенными лицами. И коллективная ответственность, моя тоже, за эту ситуацию есть.
Ю. М. Мне кажется, дорожка элитарности – скользкая…
В. П. Проект не о том, что есть некие «они» – грубые, примитивные, неотесанные, и некие «мы» – другие, элитарные, благородные и т.п. Экспозиция из 32 фотографий размыкается экраном, на который веб-камера, установленная в зале, проецирует, зеркально отражает и удваивает то, что происходит в выставочном зале. Видео было едва ли не самым главным посланием: зрители выставки – они не другие, они такие же участники нашего общего праздника под названием «жизнь». Аудиосопровождение выставки – гул праздничной толпы – тоже погружает всех в атмосферу общего, примиряет зрителей выставки и изображённых на фотографиях.
Д. К. Мы здесь пропускаем важный технический момент. Это буквально съёмка скрытой камерой (то есть камерой, которая притворяется очень маленькой безобидной мыльницей), съёмка без дистанции визуального контроля. И большинство, наверное, инстинктивно избегает такого опыта невидимости себя самого, ведь один из самых важных элементов нашего жизненного опыта – это умение отражать взгляды других, сохранять свою идентичность в жизненных потоках, в их динамичных складках и проёмах.
Мне кажется, это очень почувствовал Юра Матиюн, когда писал о голом человеке. Люди ведь не могли защититься от съёмки. Даниил оказался в ужасной для себя ситуации: празднично «голый» человек невыносим, он требует полной имманентности событию, его оголённость – это порнографический режим тождественности. Здесь следует уточнить: «порнографическое» измерение этих образов связано с их точно зафиксированной зрителем неприличностью, инстинктивным вуайеризмом автора, который спас себя тем, что спрятался, стал невидимым, буквально на теле праздничного события коллективной тождественности с его нехитрыми ритуалами еды (жертвоприношений) и зрелищ.
А. Б. Хотел бы вернуться к противоречиям. Мне кажется, рассуждения о том, как себя там вести, есть любовь, нет её, это попытка выразить субъективность.
Я ходил пару раз на такие праздники – посмотреть, что это такое, что делают люди, как отдыхают семьи, дети. Но здесь перед нами – одномерный человек, у которого нет эмоций. Может, пусть бы они были даже более уродливыми, но не одинаковыми! Это фотографирование или это реальность такая? Брушко пытался снимать «личностей».
С. К. Так на выставке Сергея Брушко вы видели результат 20-летней селекции! Из этого проекта тоже останется несколько лучших фотографий.
В. П.: Конечно, можно от проекта Даниила оставить несколько самых-самых удачных фотографий – с яркими персонажами, с читабельными историями внутри кадра. Но это будет совсем другой проект – в традиционном духе, рассказанный «правильным» фотоязыком. Как у Сергея Брушко и других пресс-фотографов, которые, прежде всего, ищут историю и героев этих историй.
Я всё-таки убеждён, что здесь мы имеем дело с другим подходом в творческой фотографии, который опирается на документальный, прямой метод съёмки. В этом проекте нет единичных самодостаточных фотографий (разве что за редким исключением), но есть некий общий протяжённый ряд, в котором фрагменты как бы сливаются в единое целое – в один панорамный кадр. И в этом, прежде всего, заключается принципиальное отличие от репортерского подхода к фиксации события.
С моей точки зрения, это очень логичный в творческой эволюции Даниила проект из числа тех, что были подготовлены под эгидой галереи NOVA. Первый, на мой взгляд, значащий выставочный проект Парнюка – «На протяжении вытянутой руки» – это серия автопортретов, то есть самый ближний круг интереса молодого автора. Затем я бы выделил «семейный» проект-исследование года жизни маленькой дочери Даниила («Со-творение»): круг интересов фотографа расширяется до пределов семьи. И сейчас – выход интереса на новую орбиту: социум, окружающие люди. В промежутках между этими были и другие интересные проекты, связанные с Индией, но с моей точки зрения они были своеобразной разминкой фотографа перед «большой схваткой» с как бы знакомой и как бы понятной всем нам белорусской реальностью.
Ю. М. Вернёмся к проекту. Вы видите толпу и не видите человека? Примерно так и формируется образ человека медийными ресурсами. Просто нужно понимать культурную подоплёку этого события и то, как структурирован ваш собственный взгляд – до встречи с этой фотографией. Это жесть? Да, но эти вещи надо проговаривать.
Д. П. Я не вешаю ярлыков, у меня нет оценок. Я как бы беспристрастно присутствую там… А люди почему-то оценивают: «г**но» или «цудоўна». Люди смотрят в зеркало – много людей посмотрело, и каждый со своим восприятием.
В. К. А мне понравился этот проект. И я согласна с позицией принятия, о которой говорит Даниил. Я часто вижу нечто подобное и иногда тоже становлюсь частью этого «праздника», могу идти так же бесцельно, без каких-то особых мыслей. Думаю, мы все бываем «такими» и «не такими». Это и есть повседневность, моменты реальной жизни.
Просто Зритель. Друзья сказали мне, что выставка – г**но. Это очень разные люди, но их объединяет обида, когда белорусов считают забитыми людьми. Здесь это и показано. И я не хочу это принимать, я не имею к этому отношения. И если это психологическая исповедь, не надо таких белорусов никому показывать. «Мы» и «они» существуем на определённой дистанции. Мы – пришли в галерею. А они о ней даже не знают.
В. П. А как тогда излечиться, если мы эти «болячки» будем всё время припудривать и не демонстрировать себе и другим?!
С. К. Да, это неприятно, это раздражает. Но мы пытаемся осмыслить этот «праздник» с точки зрения социологии, культурологии, фотографии.
Зритель-фотограф. Я вижу серию стрит-фотографии, и это сильный момент. Хотя я бы снял по-другому: или всё-таки хорошо, или совсем плохо.
Д. К. Эта серия попадает в промежуток?
Зритель-фотограф. Да, есть тут драма, но не до конца… Но эти фотографии всё равно будут интересны через 5–10 лет. Сейчас очень любопытно рассматривать повседневность прошлую, те же 10 лет тому назад. А пугает меня ваш псевдопатриотизм: вы стесняетесь этих людей? То говорите об элите, то о принятии. Я лично их не люблю и не ненавижу – это просто фотография…
А. А. Не бывает «просто фотографии». Я не верю в объективность кадра. Всегда есть выбор фотографа: нажать на спуск затвора сейчас или через мгновение, когда лицо человека вдруг станет осмысленным. Или не нажать, если оно таковым не станет. И нет «этих людей» – есть образы, созданные Данилой. «Эти люди» – разные, сложные. А представленные образы мне кажутся очень однозначными.
Данила – мастер. Один из моих самых любимых фотографов, которые работают сегодня в Минске. И очень близкий мне человек. И только поэтому у меня к нему так много претензий.