Язык фотографии – его таинство, и одновременно – прямота фиксации – стали предметом разговора художника Руслана Вашкевича, литератора, издателя и фотографа Алексея Андреева и фотографа Даниила Парнюка . Встреча состоялась после фотовыставки Даниила Парнюка «Со-творение» в галерее NOVA. Вела беседу Алеся Белевец.
Алеся Белевец: Руслан, в последнее время в своих живописных работах ты активно используешь фотографический язык. Чем тебе интересны те изобразительные возможности, которые предлагает фотография?
Руслан Вашкевич: Я ведь тоже работаю в реалистической манере... Кадры кино, фотографические снимки всегда влияли на меня: подталкивали к размышлениям, инициировали идеи. Я превращал увиденный кадр в картинный сюжет, все остальное выдумывал. В какой-то момент я почувствовал, что мне стало не хватать средств, чтобы передать глубину индивидуальности человека, и я стал непосредственно пользоваться фотографией – листая альбомы в поисках нужного типажа или фотографируя. В мою работу входила другая история, углубляла ее. И это стало той объективностью, которая помогает мне убедить собственную субъективность.
А.Б.: Я правильно понимаю твой метод: вместо того, чтобы писать портрет, ты фотографируешь человека, рисуешь его, используя фотографию?
Р.В.: Не совсем. Я смотрю внимательно на людей, ищу, кто бы из них мог стать персонажем моей работы. Показательна моя работа «Дальтонический триптих». Я долго искал для нее персонажей. Перелистывал подшивки старых журналов, провел очень серьезный кастинг. Эти отобранные фотографии усложнили внутреннюю историю картины, хоть эти образы – не основная цель работы, потому что картины были написаны ради двух цветов. Зеленый и красный – мои главные персонажи. Все-таки для меня живопись, ее секреты – важнее, чем человек, чем раскрытие его образа. В фотографии для меня важна прежде всего сюжетная линия, а в картине, в конце концов, побеждает пластическое решение. «Основное блюдо» произведения должно сложиться из каких-то внутренних пластических задач. Для себя я именно так разделяю фотографию и живопись. Хотя мой собственный опыт общения с фотографией – как с отдельным искусством – мне понравился. Но это только моя «точка роста», которая для мира ничего не открывает. То, что интересно только мне.
Даниил Парнюк: В момент фотографирования я работаю с реальным миром. С конкретными людьми. Для того, чтобы создать историю, которая бы прочитывалась и была интересна, я довожу образы этих людей до знака, до символа. Тогда и возникает типаж, появляется некая история. Именно тогда это становится фотографией. А ты, Руслан, наоборот, выходишь из знака в конкретную личность…
Р.В.: Знак изначально существует в живописи. Чтобы узаконить мои нарисованные придумки, мне нужен конкретный персонаж. Глядя ему в глаза, можно поверить и всей остальной истории. Не мной сказано, что сегодня уже не искусство подражает жизни, а жизнь искусству. Без влияния фотографии, кино, человек бы не знал, как красиво сидеть, курить, пить вино. Искусство – очень серьезная вещь. Оно подготавливает место для шага вперед, и чем больше будет наш арсенал выразительных приемов для этого движения, тем богаче будем не только мы, но и все наше окружение. Вероятно поэтому мне было важно связать свое искусство с фотографией. Заставить современных живых людей оживить мои выдуманные картины, чтобы они «поиграли» в живую невыдуманную жизнь, буквально иллюстрирую идею Оскара Уайльда про то, как жизнь подражает искусству. Мне нравится эта идея, она занимательна, идеями интересно заниматься. Хотя это очень похоже на то, что говоришь ты, Данила: через фотографию, через конкретного человека ты все-таки возвращаешься к знаку, к метафоре, к какому-то пластическому решению, к изобразительной плоскости – к тому, что уже является произведением.
Д.П.: Я как-то прочитал теорию о том, как у ребенка, который смотрит на себя в зеркало, появляется «картинка» про свою целостность. До этого он рассматривал себя по отдельности – руку, ногу. И у него рождалось представление, что он – это рука. Когда он видит себя в зеркале, у него все соединяется в одно. Произведения визуального искусства – картинка, кадр фильма, фотография – обобщают человеческий опыт, фиксируют его в отдельном изображении. Это как первое отражение в зеркале, на которое человек смотрит и понимает целостность мира.
А.Б.: На выставке Данилы были фотографии постановочные, были и «решающие моменты» – кадры мощные и убедительные именно в своей непосредственности, естественности. Руслан, может ли живопись так близко подойти к реальности?
Р.В.: Думаю, что нет. В фотографии это заложено технологически, это лежит в природе создания кадра. В живописи все происходит очень медленно, много вещей должно сложиться, чтобы появилась изображение. Идея шлифуется долго, исчезают спонтанность и случайность. И в этом я вижу проблему: каждый шаг настолько выверяется, что остаются только отдельные места и прописные истины. Художник боится сделать случайный шаг, неосторожное движение, а именно это и самое ценное в современном искусстве. Фотографу проще: он может непосредственно выявить свою индивидуальность, свое понимание мира. В этом исключительность опыта, уникальность видения конкретного человека. Он останавливает взгляд – мой и твой – на этом кадре, и ты вдруг внимательно начинаешь рассматривать этот кусочек мира. Мне кажется, что вокруг нас и содержится вся полнота сообщения, ради этого не стоит и ехать в Тибет. Там все «заточено» на духовность, но и все, что ты ищешь, можно найти и здесь – во всем этом шуме. Просто человек начинает видеть вокруг только то, что он осмысляет и анализирует, все остальное для него – закрытая картинка. Фотограф помогает увидеть что-то неожиданное, и у тебя вдруг меняется фокус.
Д.П.: Я действительно работаю со случайностями. Как фотография появилась в моей жизни? На День рождения мне подарили фотоаппарат, и я поехал в поездку по Франции. Фотографировал все, что казалось интересным. Приехав домой, постоянно рассказывал про поездку. А через месяц напечатал фотографии и понял, что я могу рассказать в пять раз больше про поездку, глядя на мои фотографии, чем могу достать из своей памяти. Фотографии каким-то странным образом оставляла больше информации, чем я мог понять. Именно эту способность – расшифровывать, рассказывать о жизни – я стал использовать как основу для своих работ.
Что происходило дальше? Меня всегда интересовали люди, но когда я пробовал узнать о человеке больше, я всегда упирался в границу возможностей понимания. Тогда я человека фотографировал, и мне открывались какие-то вещи, которые я не воспринимал при обычном наблюдении. Наш глаз – несовершенный инструмент, он воспринимает мир на определенной скорости. Он посылает сигнал мозгу, мозг сравнивает с каким-то опытом, и тут всплывает целый набор стереотипов. Мы сталкиваемся с каким-то шаблоном, а главное – выскальзывает. Фотография может заморозить одну тысячную долю секунды, то, что глаз не может увидеть, микроэмоцию, микродвижение, что-то неуловимое. Потом, через эту микродеталь ты можешь распознать нечто большее. В фотографии – как в техническом виде искусства есть такая особенность: усматривать то, что глаз не замечает. Мне кажется это особенно важным. Случайность всегда лежит в основе снимка. Для того, чтобы фотография претендовала на законченность, чтобы она могла быть представлена самым разным людям, в ней должны быть убраны лишние детали. Тогда остается символ. Это моя техническая задача: так зафиксировать реальность, чтобы перевести ее в некую другую область. Обобщение должно лежать в самой технике снимка. Фотография – это использование двух элементов – света и тени. Благодаря им можно избавляться от лишнего шума и достигать полной выразительности изображения.
А.Б.: Когда Данила рассказывал про фотографии, которые служили визуальными зацепками для рассказа, я вспомнила про книги Алексея, где текст и фото имеют самые неожиданные точки пересечения…
Алексей Андреев: Когда меня представляют как фотографа, всегда чувствую момент неловкости. Было бы странным на собственной выставке говорить, что ты не фотограф, но внутри меня это противоречие живет: я человек пишущий и избавиться от ощущения, что вначале было слово, я не могу. Когда я беру в руки фотоаппарат, я ищу взаимоотношения между картинкой и словом. Эти взаимоотношения для меня не буквальны, они – более сложные, и в своих проектах я не делаю иллюстраций к собственным текстам. Иногда текст провоцирует найти ему визуальный образ, бывает и наоборот: появляется фотография, а потом – слова к ней. Литературная составляющая фотографии – то, что посредством снимка может быть рассказана какая-то история, – мне очень близка. С другой стороны я понимаю, что фотография интересна тогда, когда с пространства вокруг нее убираются любые слова. Я, безусловно, к этому стремлюсь. И в большинстве моих проектов определенное количество таких снимков существует. Искусственным образом разносишь текст и изображение, когда-то и другое может жить отдельно – это момент определенной удачи.
С того момента, когда фотография стала цифровой, когда не жалко нажимать на кнопку затвора, мне стала близка та история, которую рассказал Данила. Во многих поездках (даже внутрь себя) в блокноте все меньше связанных текстов, потому что и литература, и переживания остаются в визуальном ряду. Я не стесняюсь нажимать на эту кнопку, даже если вижу, что композиционно кадр получается кривой. Все равно он вернет мне то состояние, то «здесь и сейчас», которое проходит. А это поможет потом и в письме.
Д.П.: Мы подошли к тому, про что давно говорят теоретики искусств: есть вещи про которые можно говорить, есть про которые мы можем только молчать, но молчать, показывая образы. У каждого жанра, вида искусства есть свои границы. Есть моменты, когда литература не работает так активно, как изображение. И есть границы, где жанры соприкасаются. Когда Алексей разводит текст и изображение, тогда и начинается отдельная жизнь фотографии, потому что это – чисто визуальный жанр, она по-настоящему раскрывается там, где заканчивается литература.
А.Б.: Мне кажется, вам довольно интересно работать на границе видов и жанров?..
Д.П.: Это от невозможности избавиться от стереотипов, потому что мы воспитаны на литературе. Задача, которую я осознаю: визуальный язык должен быть полностью самостоятельным.
А.А.: Работа на границе жанров – от слабости. Фотография появилась в моей жизни в результате усталости от слова, я понял, что слов становится все больше, но сообщают они все меньше. Я стал искать другие средства самовыражения. Например, мой проект «Ночь. Дидактика» – практически комикс, где восемьдесят процентов фотографий не имеют никакого смысла без сопроводительного текста. Чтобы подчеркнуть эту комиксность, я делал подписи просто поверх изображений. Фотографии отражали состояние нужное текстам. Взаимодействие между словом и текстом менялось то в сторону слов, то в сторону текста. Например, в книге о Китае фото вынесено на отдельные вклейки. Текст в книге о Тибете вообще можно разобрать: непрошитые книги абсолютно уникальны, как страницы записной книжки.
А.Б.: Рассказывать про личное, интимное вам легче через слово или изображение?
А.А.: Границы показа личного у меня, безусловно, существуют, но они не связаны с жанром, с инструментом. Когда нужно высказаться, подходит и ручка, и фотоаппарат.
А.Б.: Недавно закончилась выставка Данилы «Со-творение». Границы личного, частного в проекте были сильно сдвинуты в сторону показа потаенного, интимного…
А.А.: В любом творчестве есть момент эксгибиционизма. Когда в творчестве этого нет, она превращается в кокетство. Внутри каждого есть граница, до которой человек может быть открытым. Но чем глубже она пролегает, тем интересней художник. Что такое Ван Гог без его личной драмы?
Д.П.: У нас нет практики фиксации частного. Вся жизнь за границами семьи сведена к стандарту, личное же не подлежит стандартизации, это что-то творческое и персональное. Это не то, чем мы занимаемся утром в ванне – это как раз общее и банальное. Личное лежит дальше и мы им можем поделиться. Внутренняя связь между людьми, то, что невозможно утерять: чувство, любовь, ответственность – это личное. И оно – уникальное. Когда я работал с этими фотографиями, для меня было важно разобраться в той тонкой связи, которая выстраивается между людьми.
А.Б.: Ты зафиксировал очень глубокие чувства, зафиксировал состояния, которые появлялись между тобой и близким тебе человеком. Не утерялась ли их неповторимость, не вернулся ли след этой механической фиксации назад – в ваши отношения?
Д.П.: Думаю, что наоборот: отношения стали более глубокими… Чем мне близка йога. Ты принимаешь какую-то асану, в которой доходишь до границы понимания возможностей твоего тела, делаешь вдох, выдох, и на выдохе ты можешь увеличить зону своего комфорта. И ты понимаешь, что точка невозможности, в которой ты находился, – норма. Дальше можно двигаться от нее как от нормы, все время расширяя границы. Точно так же мы можем расширять и зону личного, зону интимного – просто не надо «зависать», мы должны быть текучими как вода. Любая жесткая форма, жесткая концепция в определенной мере являются капканом.
А.Б.: практика буддизму повлияла и на твой проект?
Д.П.: Любые духовные практики способствуют более широкому видению и более глубокому восприятию реальности.
30.04.2009
Алеся Белевец: Руслан, в последнее время в своих живописных работах ты активно используешь фотографический язык. Чем тебе интересны те изобразительные возможности, которые предлагает фотография?
Руслан Вашкевич: Я ведь тоже работаю в реалистической манере... Кадры кино, фотографические снимки всегда влияли на меня: подталкивали к размышлениям, инициировали идеи. Я превращал увиденный кадр в картинный сюжет, все остальное выдумывал. В какой-то момент я почувствовал, что мне стало не хватать средств, чтобы передать глубину индивидуальности человека, и я стал непосредственно пользоваться фотографией – листая альбомы в поисках нужного типажа или фотографируя. В мою работу входила другая история, углубляла ее. И это стало той объективностью, которая помогает мне убедить собственную субъективность.
А.Б.: Я правильно понимаю твой метод: вместо того, чтобы писать портрет, ты фотографируешь человека, рисуешь его, используя фотографию?
Р.В.: Не совсем. Я смотрю внимательно на людей, ищу, кто бы из них мог стать персонажем моей работы. Показательна моя работа «Дальтонический триптих». Я долго искал для нее персонажей. Перелистывал подшивки старых журналов, провел очень серьезный кастинг. Эти отобранные фотографии усложнили внутреннюю историю картины, хоть эти образы – не основная цель работы, потому что картины были написаны ради двух цветов. Зеленый и красный – мои главные персонажи. Все-таки для меня живопись, ее секреты – важнее, чем человек, чем раскрытие его образа. В фотографии для меня важна прежде всего сюжетная линия, а в картине, в конце концов, побеждает пластическое решение. «Основное блюдо» произведения должно сложиться из каких-то внутренних пластических задач. Для себя я именно так разделяю фотографию и живопись. Хотя мой собственный опыт общения с фотографией – как с отдельным искусством – мне понравился. Но это только моя «точка роста», которая для мира ничего не открывает. То, что интересно только мне.
Даниил Парнюк: В момент фотографирования я работаю с реальным миром. С конкретными людьми. Для того, чтобы создать историю, которая бы прочитывалась и была интересна, я довожу образы этих людей до знака, до символа. Тогда и возникает типаж, появляется некая история. Именно тогда это становится фотографией. А ты, Руслан, наоборот, выходишь из знака в конкретную личность…
Р.В.: Знак изначально существует в живописи. Чтобы узаконить мои нарисованные придумки, мне нужен конкретный персонаж. Глядя ему в глаза, можно поверить и всей остальной истории. Не мной сказано, что сегодня уже не искусство подражает жизни, а жизнь искусству. Без влияния фотографии, кино, человек бы не знал, как красиво сидеть, курить, пить вино. Искусство – очень серьезная вещь. Оно подготавливает место для шага вперед, и чем больше будет наш арсенал выразительных приемов для этого движения, тем богаче будем не только мы, но и все наше окружение. Вероятно поэтому мне было важно связать свое искусство с фотографией. Заставить современных живых людей оживить мои выдуманные картины, чтобы они «поиграли» в живую невыдуманную жизнь, буквально иллюстрирую идею Оскара Уайльда про то, как жизнь подражает искусству. Мне нравится эта идея, она занимательна, идеями интересно заниматься. Хотя это очень похоже на то, что говоришь ты, Данила: через фотографию, через конкретного человека ты все-таки возвращаешься к знаку, к метафоре, к какому-то пластическому решению, к изобразительной плоскости – к тому, что уже является произведением.
Д.П.: Я как-то прочитал теорию о том, как у ребенка, который смотрит на себя в зеркало, появляется «картинка» про свою целостность. До этого он рассматривал себя по отдельности – руку, ногу. И у него рождалось представление, что он – это рука. Когда он видит себя в зеркале, у него все соединяется в одно. Произведения визуального искусства – картинка, кадр фильма, фотография – обобщают человеческий опыт, фиксируют его в отдельном изображении. Это как первое отражение в зеркале, на которое человек смотрит и понимает целостность мира.
А.Б.: На выставке Данилы были фотографии постановочные, были и «решающие моменты» – кадры мощные и убедительные именно в своей непосредственности, естественности. Руслан, может ли живопись так близко подойти к реальности?
Р.В.: Думаю, что нет. В фотографии это заложено технологически, это лежит в природе создания кадра. В живописи все происходит очень медленно, много вещей должно сложиться, чтобы появилась изображение. Идея шлифуется долго, исчезают спонтанность и случайность. И в этом я вижу проблему: каждый шаг настолько выверяется, что остаются только отдельные места и прописные истины. Художник боится сделать случайный шаг, неосторожное движение, а именно это и самое ценное в современном искусстве. Фотографу проще: он может непосредственно выявить свою индивидуальность, свое понимание мира. В этом исключительность опыта, уникальность видения конкретного человека. Он останавливает взгляд – мой и твой – на этом кадре, и ты вдруг внимательно начинаешь рассматривать этот кусочек мира. Мне кажется, что вокруг нас и содержится вся полнота сообщения, ради этого не стоит и ехать в Тибет. Там все «заточено» на духовность, но и все, что ты ищешь, можно найти и здесь – во всем этом шуме. Просто человек начинает видеть вокруг только то, что он осмысляет и анализирует, все остальное для него – закрытая картинка. Фотограф помогает увидеть что-то неожиданное, и у тебя вдруг меняется фокус.
Д.П.: Я действительно работаю со случайностями. Как фотография появилась в моей жизни? На День рождения мне подарили фотоаппарат, и я поехал в поездку по Франции. Фотографировал все, что казалось интересным. Приехав домой, постоянно рассказывал про поездку. А через месяц напечатал фотографии и понял, что я могу рассказать в пять раз больше про поездку, глядя на мои фотографии, чем могу достать из своей памяти. Фотографии каким-то странным образом оставляла больше информации, чем я мог понять. Именно эту способность – расшифровывать, рассказывать о жизни – я стал использовать как основу для своих работ.
Что происходило дальше? Меня всегда интересовали люди, но когда я пробовал узнать о человеке больше, я всегда упирался в границу возможностей понимания. Тогда я человека фотографировал, и мне открывались какие-то вещи, которые я не воспринимал при обычном наблюдении. Наш глаз – несовершенный инструмент, он воспринимает мир на определенной скорости. Он посылает сигнал мозгу, мозг сравнивает с каким-то опытом, и тут всплывает целый набор стереотипов. Мы сталкиваемся с каким-то шаблоном, а главное – выскальзывает. Фотография может заморозить одну тысячную долю секунды, то, что глаз не может увидеть, микроэмоцию, микродвижение, что-то неуловимое. Потом, через эту микродеталь ты можешь распознать нечто большее. В фотографии – как в техническом виде искусства есть такая особенность: усматривать то, что глаз не замечает. Мне кажется это особенно важным. Случайность всегда лежит в основе снимка. Для того, чтобы фотография претендовала на законченность, чтобы она могла быть представлена самым разным людям, в ней должны быть убраны лишние детали. Тогда остается символ. Это моя техническая задача: так зафиксировать реальность, чтобы перевести ее в некую другую область. Обобщение должно лежать в самой технике снимка. Фотография – это использование двух элементов – света и тени. Благодаря им можно избавляться от лишнего шума и достигать полной выразительности изображения.
А.Б.: Когда Данила рассказывал про фотографии, которые служили визуальными зацепками для рассказа, я вспомнила про книги Алексея, где текст и фото имеют самые неожиданные точки пересечения…
Алексей Андреев: Когда меня представляют как фотографа, всегда чувствую момент неловкости. Было бы странным на собственной выставке говорить, что ты не фотограф, но внутри меня это противоречие живет: я человек пишущий и избавиться от ощущения, что вначале было слово, я не могу. Когда я беру в руки фотоаппарат, я ищу взаимоотношения между картинкой и словом. Эти взаимоотношения для меня не буквальны, они – более сложные, и в своих проектах я не делаю иллюстраций к собственным текстам. Иногда текст провоцирует найти ему визуальный образ, бывает и наоборот: появляется фотография, а потом – слова к ней. Литературная составляющая фотографии – то, что посредством снимка может быть рассказана какая-то история, – мне очень близка. С другой стороны я понимаю, что фотография интересна тогда, когда с пространства вокруг нее убираются любые слова. Я, безусловно, к этому стремлюсь. И в большинстве моих проектов определенное количество таких снимков существует. Искусственным образом разносишь текст и изображение, когда-то и другое может жить отдельно – это момент определенной удачи.
С того момента, когда фотография стала цифровой, когда не жалко нажимать на кнопку затвора, мне стала близка та история, которую рассказал Данила. Во многих поездках (даже внутрь себя) в блокноте все меньше связанных текстов, потому что и литература, и переживания остаются в визуальном ряду. Я не стесняюсь нажимать на эту кнопку, даже если вижу, что композиционно кадр получается кривой. Все равно он вернет мне то состояние, то «здесь и сейчас», которое проходит. А это поможет потом и в письме.
Д.П.: Мы подошли к тому, про что давно говорят теоретики искусств: есть вещи про которые можно говорить, есть про которые мы можем только молчать, но молчать, показывая образы. У каждого жанра, вида искусства есть свои границы. Есть моменты, когда литература не работает так активно, как изображение. И есть границы, где жанры соприкасаются. Когда Алексей разводит текст и изображение, тогда и начинается отдельная жизнь фотографии, потому что это – чисто визуальный жанр, она по-настоящему раскрывается там, где заканчивается литература.
А.Б.: Мне кажется, вам довольно интересно работать на границе видов и жанров?..
Д.П.: Это от невозможности избавиться от стереотипов, потому что мы воспитаны на литературе. Задача, которую я осознаю: визуальный язык должен быть полностью самостоятельным.
А.А.: Работа на границе жанров – от слабости. Фотография появилась в моей жизни в результате усталости от слова, я понял, что слов становится все больше, но сообщают они все меньше. Я стал искать другие средства самовыражения. Например, мой проект «Ночь. Дидактика» – практически комикс, где восемьдесят процентов фотографий не имеют никакого смысла без сопроводительного текста. Чтобы подчеркнуть эту комиксность, я делал подписи просто поверх изображений. Фотографии отражали состояние нужное текстам. Взаимодействие между словом и текстом менялось то в сторону слов, то в сторону текста. Например, в книге о Китае фото вынесено на отдельные вклейки. Текст в книге о Тибете вообще можно разобрать: непрошитые книги абсолютно уникальны, как страницы записной книжки.
А.Б.: Рассказывать про личное, интимное вам легче через слово или изображение?
А.А.: Границы показа личного у меня, безусловно, существуют, но они не связаны с жанром, с инструментом. Когда нужно высказаться, подходит и ручка, и фотоаппарат.
А.Б.: Недавно закончилась выставка Данилы «Со-творение». Границы личного, частного в проекте были сильно сдвинуты в сторону показа потаенного, интимного…
А.А.: В любом творчестве есть момент эксгибиционизма. Когда в творчестве этого нет, она превращается в кокетство. Внутри каждого есть граница, до которой человек может быть открытым. Но чем глубже она пролегает, тем интересней художник. Что такое Ван Гог без его личной драмы?
Д.П.: У нас нет практики фиксации частного. Вся жизнь за границами семьи сведена к стандарту, личное же не подлежит стандартизации, это что-то творческое и персональное. Это не то, чем мы занимаемся утром в ванне – это как раз общее и банальное. Личное лежит дальше и мы им можем поделиться. Внутренняя связь между людьми, то, что невозможно утерять: чувство, любовь, ответственность – это личное. И оно – уникальное. Когда я работал с этими фотографиями, для меня было важно разобраться в той тонкой связи, которая выстраивается между людьми.
А.Б.: Ты зафиксировал очень глубокие чувства, зафиксировал состояния, которые появлялись между тобой и близким тебе человеком. Не утерялась ли их неповторимость, не вернулся ли след этой механической фиксации назад – в ваши отношения?
Д.П.: Думаю, что наоборот: отношения стали более глубокими… Чем мне близка йога. Ты принимаешь какую-то асану, в которой доходишь до границы понимания возможностей твоего тела, делаешь вдох, выдох, и на выдохе ты можешь увеличить зону своего комфорта. И ты понимаешь, что точка невозможности, в которой ты находился, – норма. Дальше можно двигаться от нее как от нормы, все время расширяя границы. Точно так же мы можем расширять и зону личного, зону интимного – просто не надо «зависать», мы должны быть текучими как вода. Любая жесткая форма, жесткая концепция в определенной мере являются капканом.
А.Б.: практика буддизму повлияла и на твой проект?
Д.П.: Любые духовные практики способствуют более широкому видению и более глубокому восприятию реальности.
30.04.2009