Двери открываются – вопросы остаются. Четыре интервью с участниками проекта.
Выставка «Двери открываются? Белорусское искусство сегодня» (Центр современного искусства, Вильнюс) вызвала немалый интерес не только среди белорусских художников, фотографов и кураторов, но и у публики, которая интересуется современным искусством, и привыкла быть в курсе проблем: что определяет понятие «белорусское искусство», можно ли считать его полноценным без творчества тех, кто уехал из Беларуси, и т.д. Первая волна интереса поднялась с вопросом «кого выбрали литовские кураторы, почему тех, а не других?» Вторая волна интереса связана с осмыслением этого заметного события в белорусской арт-жизни. Мы попросили некоторых участников выставки поделиться своими непосредственными впечатлениями и дать оценку фотографической части экспозиции.
РУСЛАН ВАШКЕВИЧ: «ДЗЭН ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ»
– В названии выставки использован образ открытых дверей, что имеет как минимум три версии. Открыты двери в страну, которую мало знают в Европе? Открыты двери в белорусское искусство, которое мало знают в Европе? Или открыты двери между двумя communities – внутри Беларуси и в других странах, где живут белорусские художники? Наверное, есть и еще варианты толкования основной идеи проекта. Какое из них Вам ближе, или может быть, что-то, наоборот, задевает?
– Все эти составляющие имеют место быть, но главное, наверное, другое. Кястутису Куйзинасу, как куратору международных проектов, интересно все, что происходит вокруг. А в мире сейчас все очень политизировано, и думаю, его привлекает не в последнюю очередь этот аспект. В новостном блоке Беларусь становится «модненькой» в кавычках страной. С разными, конечно, интерпретациями. Таким образом, он рассматривает Беларусь как новую для себя тему в искусстве, и одновременно тему, открывающуюся для всего мира. Есть там что-то новое или нет? И он пытается своей выставкой в этом разобраться. Мне показалось, что это было самым важным.
В ходе подготовки проекта Кястутис постарался определить, что представляет собой белорусское искусство в контексте европейского. Особенных открытий, как ни странно, не было. По его наблюдению, при долгой закрытости страны он обнаружил вполне адекватное, вменяемое искусство. Таким могло быть искусство любой европейской страны: никаких неожиданных темных углов, равно как и просветлений, он не обнаружил. То есть «пациент все-таки жив», несмотря на то, что условия этому не способствуют.
Кястутис отдельно исследовал тему разного рода табу и сделал неожиданное открытие: у белорусских художников, которые живут в Европе, закрытых тем и осторожности не меньше, чем у тех, кто живет внутри страны, а порой даже и больше! Парадокс… Наверное, это коллективная память, которая за одно поколение не уходит.
– Можно вернуться к первым впечатлениям, к моменту открытия выставки?
– Все было очень скромно, локально, без всякого пафоса. Мне это понравилось. Экспозиция выглядит аскетично. Как в поликлинике. Выявление диагноза и терапия, никакого хирургического вмешательства, никакой крови и мяса. Очень компактные «впрыскивания», без резких движений, без особенных претензий.
Но эффект произошел: все встало на свои места, были аккуратно очерчены примерные границы «современного белорусского искусства». И, в общем, это совпало с действительностью.
– Политические темы не мешали?
– Это все-таки скорее социально заточенный проект. Может быть, только одна Марина Напрушкина работает с политической темой, и делает она это очень профессионально и грамотно. Архив визуальной информации и ее художественная адаптация. Похоже на ленинскую комнату в советской армии.
Дальше – концептуальная вещь Ани Школьниковой: она замостила коридор выставочного зала сильно-рельефной плиткой. Художница хотела таким образом вернуть человека на землю. Зритель приходит на выставку прямиком с улицы, накрученный своими мыслями, и на все, что видит, начинает навешивать свои заготовленные ярлыки. Аня все это как бы обнуляет: зрителю, идя по этой плитке, приходится контролировать свои движения, чтобы попросту не упасть. Человек привязывается мыслями к конкретному месту, проект масштабирует его к заданному пространству, заставляет внимательно смотреть под ноги, а потом – на стены. А там начинается искусство.
Очень ироничная, эффектная видеоинсталяция Максима Тыминько: хор художников и искусствоведов. При этом он совмещает яркий внешний прием с глубоким, научным содержанием музыкальных текстов. Он подчеркнул, что для него был интересен этот опыт как визуальный эксперимент.
– Как вам понравилась фотографическая часть проекта?
– Абсолютно самодостаточен Игорь Савченко, причем, это мог быть любой другой его проект, другой куратор, другой девиз выставки. В его случае результат был бы всегда одинаково очень высоким. Органичны работы Алексея Шинкаренко: по-хорошему откровенные в своей банальности поляроидные снимки, своеобразная иллюстрация нашей «совковости».
Мне всегда нравится, как используют фотографию в своих «корыстных» целях художники. Юшко, Клинов, Комаров. Для них, прежде всего, важна подача своих идей. На выставке честно работали оба эти подхода к фотографии.
Фотография в целом – удобный формат для современного художника и в смысле фиксации момента, и в скорости реализации идей, а так же немаловажного отсутствия проблем транспортировки. Поэтому мне не понятна апатия в среде наших фотографов. Может быть, я чего-то не знаю, но мне кажется, они слишком скромны в своих амбициях…
Руслану Вашкевичу задавала вопросы Любовь Гаврилюк
ИГОРЬ ПЕШЕХОНОВ: «ОТКРЫВАТЬ ДВЕРИ – ЗНАЧИТ ВЫХОДИТЬ ИЗ ИЗОЛЯЦИИ, ОТКРЫВАТЬ СЕБЯ ДРУГОМУ ВЗГЛЯДУ»
– Какая тема в образе открытых дверей вам ближе? Это двери в малознакомую европейцам Беларусь или открытие для широкой публики современного белорусского искусства? Возможно, кураторы имели в виду более тесное общение между художниками, живущими в Беларуси и теми, кто работает за границей? Что вам кажется наиболее интересным и важным?
– Наверное, каждый участник и зритель воспринимает этот образ по-своему. Пожалуй, да, открытые двери между художественными пространствами – это, действительно, интересно и важно. И еще важнее было посмотреть, как развивались те, кто уехал из страны, как их художественная активность вписалась в новую среду их обитания. Ведь мы, надо признаться, мало что знаем об актуальном европейском искусстве, и у нас до сих пор довольно ограниченные возможности для сравнений. Открывать двери – значит выходить из изоляции, открывать себя другому взгляду. Здесь есть, конечно, риск… Ведь у белорусского искусства небольшой опыт восприятия себя извне... Мы привыкли полагаться на самооценку, и эта привычка нас уже давно утомляет.
Меня же, например, в последнее время привлекают такие кураторские проекты, которые собирают нескольких художников, развивают опыт совместной работы.
И на выставке «Двери открываются? Белорусское искусство сегодня» одним из самых интересных, задевающих меня моментов была собственно кураторская работа.
Очень любопытно было посмотреть, что литовский куратор Кястутис Куизинас выбрал из того, что делают белорусы, живущие в разных странах. Хотя большинство этих работ уже выставлялись раньше, здесь они заново собраны как новое сложное высказывание, смысл которого, может быть, не так очевиден, как кажется на первый взгляд.
– Я слышала, что время от времени этих художников приглашают, но не очень-то они хотят к нам ехать. Наверное, по многим причинам. Может быть, на выставке вы увидели какие-то политические подсказки?
– А я не хочу видеть в искусстве политику. Я хочу видеть искусство. Думаю, многие авторы были далеки от политики. Если автор коллажа использует фрагменты официальных документов, газет, плакатов, телевизионных картинок, и никак это не комментирует – разве это политика? Скорее, исследование объектов и знаков, политических по происхождению. Художнику интересно, как они работают вне своей естественной среды обитания. Мне кажется, это никак не прямое политическое высказывание. На выставке у меня не было такого чувства...
– Искусство ведь гораздо глубже и шире, чем политика. Она понятна, и когда задеваешь острые вещи, сразу у объекта появляется актуальность. Но если убрать политику, там что-нибудь остается? Это одна сторона вопроса. С другой стороны, художник не может не замечать социальный контекст, если эти темы волнуют людей, самого автора. Наверное, проблема в том, чтобы очень точно пройти по грани, чтобы кроме пафоса, было еще и искусство. Иначе надо заниматься пропагандой или политической сатирой и т.п.
– А это уже было: основателей Советской Родины лепили только некоторые, избранные художники, потому что они это делали правильно. Остальным было нельзя, вот они и занимались искусством... А что, у нас нечем заниматься в искусстве, или у кого-то геморроя мало? Я думаю, что не в каждой стране по головке гладят за политические наезды средствами искусства. Andy Warhol делал портреты политиков, так делайте лучше и будет респект...
Думаю, мы живем в разных странах, и каждый – в определенной ситуации, в том числе, политической. Что бы вы ни делали, даже если вы просто красите стены. Можно ли говорить, что вы делаете это, разделяя какую-то политическую точку зрения? В конце концов, все становится историей...
– Что на выставке было для вас новым, неожиданным?
– Много нового, неоднозначного, и я до сих пор нахожусь в процессе осмысления… Но выставка произвела на меня хорошее впечатление. Здесь было то, что я называю созидательной деятельностью. Это активные действия и результат, в котором я чувствую энергетику, и которая тебя в свою очередь заряжает. Представлены работы, сделанные в разных техниках, но в итоге получился, как мне кажется, цельный проект.
Экспозиция была сделана так, что можно было путешествовать от проекта к проекту, а путешествие – это особое состояние, особые эмоции, особая настроенность. И вот это для меня было по-настоящему интересным.
– Фотографии было много? В чистом виде?
– Наверное, только у нас: у Игоря Савченко, Алексея Шинкаренко и у меня. Остальные использовали фотографию как элемент. Эти авторы видят фотографию не как самостоятельное искусство, а как часть другой объектной среды, они подчиняют ее своим авторским задачам. Объекты, инсталляции (в отличие от фотографии) работают по-другому и требуют активного переключения зрительского внимания.
– Фотография сейчас уже вынуждена существовать в контексте актуального искусства. Как существовать – другой вопрос.
– Я искренне считаю, что фотография самодостаточна, и я буду ею заниматься, не оценивая ее по критерию, актуальна ли она, в принципе, как искусство, или нет. Современна ли она? Это работа для искусствоведов и создателей проектов современного или актуального искусства. Но нельзя укладывать автора в определенную ячейку, потому что вы его так «обозначили». А завтра он из этой ячейки выпрыгнет! Как вы заставите художника по одной линии ходить? Никак!
– Смысл не в «ячейках», а в том, чтобы осмыслить то, что вы делаете. И потом «ячейка» маркирует не автора, она всего лишь обозначает конкретную серию или проект. Уже сегодня есть теория, что «современное», «актуальное» – это оценочные категории. Лучше ими не пользоваться.
– Может быть, когда у нас возникнет арт-рынок, станет более понятно, что чем является на самом деле. Пока же мы руководствуемся критериями заграничными, работая на их спрос и почти не воспитывая своё национальное современное искусство. Потому что у нас со спросом на это самое искусство есть проблемы...
Я занимаюсь традиционной фотографией: вот эти работы напечатаны на виниле, современном рекламном материале. Размер 1,5 х 2 м. А что-то я делаю на холсте, или в очень маленьком формате. Одной работе нужен цвет, другая может быть только ч/б. Вопрос, какое из решений современно, я думаю, остается открытым. Как и вопрос об актуальном искусстве. И, возможно, в этом – еще одно значение названия выставки: «дверь» окончательного смысла в искусстве должна оставаться открытой. Пока мы, как художники, действуем, мы всегда оказываемся на «сквозняке» истории.
Игорю Пешехонову задавала вопросы Любовь Гаврилюк
АЛЕКСЕЙ ШИНКАРЕНКО: “БЕЛОРУССКИЕ ХУДОЖНИКИ МЫСЛЯТ ГОРАЗДО ШИРЕ”
– Алексей, хотелось бы узнать о том, как готовилась выставка “Двери открываются? Белорусское искусство сегодня”. В частности, каким образом к вам поступило предложение принять в ней участие?
– Через коллег. В марте прошлого года Владимир Парфенок рассказал мне о том, что Татьяна Бембель и Кястутис Куйзинас ищут участников для будущей выставки. Они пришли к нам в Школу посмотреть что могут предложить, собственно, представители Школы и наше окружение. Мы подготовили большую презентацию работ. Татьяна и Кястутис тот материал, который не смогли охватить за время встречи, взяли с собой на цифровых носителях. В том числе, на диске была представлена и моя серия. Через дней двадцать я получил письмо на электронный ящик с просьбой прислать описание идеи проекта “Белорусская фактография”, того, как я вижу проект в выставочном формате, какое количество и способ экспонирования работ я предпочитаю.
– Что было дальше?
– Дальше моей задачей было за короткие сроки подготовить текст к проекту и отправить его вместе с CV. Окончательно подтверждение моего участия произошло в августе — когда Кястутис приезжал для повторной встречи с авторами и обсуждения формата экспозиции. Во время этой встречи мы еще раз детально все обговорили. На мою просьбу выставить работы в ряд, без объединения фотографий в блоки, Кястутис откликнулся и предложил выставить 30 работ вместо первоначально оговоренных 60-ти. Это ограничение было вызвано, объяснил он, техническими возможностями Центра. В остальном – куратор не вмешивался в то, как я вижу свою экспозицию.
– Когда вы увидели свои работы на выставке вы остались довольны?
– Я остался очень доволен: я увидел то, что было спроектировано у меня в голове.
Я хотел, чтобы форма подачи подчеркивала сам объект. Чтобы у зрителя возникало ощущение объекта, а не картинки, поверхности, в данном случае фотографии. Я попросил, чтобы рамка для фотографии была полая, с пустотой внутри – и полароид в итоге “висел” в стеклянном коробе. Как музейных экспонат, который ты можешь рассматривать со всех сторон. Да и сам полароидный снимок – я просто прикрепил его на лист паспорту – чтобы подчеркнуть объемность. В итоге получилось то, что я хотел – ровный, монотонный ряд витрин, позволяющих зрителю сконцентрироваться на маленьких объектах – “фактах”.
Если говорить о самом проекте “Белорусская фактография”, мне бы хотелось сделать эту линию – линию фотографий – как можно длиннее. Мне важна череда этих “фактов”, чтобы они взаимодейстовали друг с другом именно в протяженности. 60 фотографий было бы оптимальным числом.
– Т.е. большее число фотографий, позволяет “фактам” сложиться в некую общую картину?
– Да. В большем количестве лучше видна целостность. Но прежде мне хотелось бы напомнить главную идею проекта. В “Белорусской фактографии” я визуализировал свое представление о модели белорусского пространства. Я очень часто сталкиваюсь с такими проявлениями “белорусского”, как оторванность, отсутствие преемственности. – как в большом масштабе, так и в малом, когда речь идет, к примеру, о диалоге сообществ. Нет полноценного общения друг с другом: одно поколение само по себе, другое – само по себе. Люди прячутся по своим материкам; между ними не выстраивается диалог. Этот образ мышления к тому же наслаивается на то восприятие мира, которое несет “культура потребления”. В результате – разорванность видимого пространства. Оно похоже на лоскутки. При отсутсвии общей картины, люди не представялют собой общего целого, а значит не проявляют общности нации. Вот что я изучал, создавая эту модель: как собрать из кусочков – целое. И поэтому не случайно для меня принципиальным была именно техника полароида: полароидный снимок как достоверный слепок реальности, как кусочек этой реальности, как “факт”.
Когда этих “фактов” мало – субъективность их выбора очевидна, но когда снимков много – ситуация видится с разных граней. Она складывается в единую картину “мира”. Этот сбор “фактов” я хотел бы вести дальше, продолжить летопись во времени и привести ее к целостной истории.
– Спасибо за развернутый ответ, Алексей. И все же, если вернуться к самой выставке, можно сказать что “Двери открываются?…” – это была выставка современного белорусского искусства?
– Мне сложно судить что такое современное белорусское искусство. Этот термин для меня сейчас не определен. Я не совсем улавливаю его текущую наполняемость. Потому я бы не стал рассматривать этот проект как презентацию современного белорусского искуства. Тем более, что в названии проекта нет слова “современное”. Напомню, что оно звучит так: “Двери открываются? Белорусское искусство сегодня”.
– Но выставка все же проходила в Центре современного искусства.
– Да, место проведения провоцирует на такие вопросы. Но является ли выставка этой самой презентацией современного белорусского искусства? Повторюсь: мне сложно сказать.
– Вам, в целом, понравился проект?
– Да. Хотя концепция куратора доминировала над внутренним высказыванием каждого автора, на мой взгляд. С другой стороны, то как выставка была сделана, нареканий не вызывает.
– Можно сказать, что в данном случае, форма победила содержание?
– Не совсем. Содержание все равно осталось, но оно трансформировалось. Существует разные кураторские подходы: один их них, к примеру, не влиять на содержание, только лишь обрамлять, выбивать рамку, формат. В данном случае формат, выбранный куратором, активно влиял на содержание.
В тоже время, выставка продемонстрировала, что можно сделать с белорусским материалом — качественный выставочный продукт, который может конкурировать с подобными в западном пространстве, где есть традиция современного искусства. В этом – несомненная заслуга куратора.
– Вы считаете, что подобная выставка не могла осуществиться в Беларуси?
– Нет. И это связано, на мой взгляд, больше с традицией работы наших кураторов, которые не могут позволить себе оторваться от среды. Наш рынок искусства не так развит, чтобы белорусские кураторы могли позволить себе быть настолько независимыми как литовские. Хотя и последних нельзя назвать свободными в полном смысле этого слова.
Это выставка показала мне, в частности, что Литва, которая стала независимой от коммунистического прошлого, вернее, постаралась уйти от советского прошлого, по-прежнему от него зависит. У нее сохранился постсоветский синдром, от которого она пытается избавиться всеми силами через отрицание.
С другой стороны, мне показалось, что литовцы сейчас очень зависимы и от мнений Европы. Потому как это мнение связано с финансами и возможностью выхода литовцев в европейское пространство. Их интересует реакция Европы больше, чем реакция Беларуси. Это моё личное ощущение. К сожалению, это тоже рамки, поскольку в результате Литва смотрит туда, куда она вынуждена смотреть. В том числе по ряду экономических причин.
– На ваш взгляд, излишняя политизированность выставки, которую отмечают многие критики, не помешала белорусским художникам быть увиденными и услышанными за пределами своей страны?
– Я отношусь к политизированности, в каком-то смысле, как к природному, даже физическому явлению. Здесь я могу привести пример с балканским искусством: западному миру оно стало внезапно интересно, когда началась война на Балканах. По всему европейскому континенту открывались выставки балканских художников. Это продолжалось какое-то время, а когда все успокоилось, на поверхности все же остались имена, которые вошли в обойму европейских художников. Выставка “Двери открываются?...” может вызвать тот же эффект и в результате привести к открытию новых имен для европейцев. В то же время, только политический, а не культурный интерес к Беларуси, который сейчас наблюдается – очень печалит. Потому как белорусские художники мыслят гораздо шире.
Алексею Шинкаренко задавала вопросы Дарья Амелькович.
ИГОРЬ САВЧЕНКО: “У МЕНЯ НЕ ВОЗНИКАЛО СОМНЕНИЙ ПО ЭТОМУ ПОВОДУ”
– Игорь, вы участвовали во многих международных проектах и выставках. Как получили приглашение на “Двери открываются?...”?
– Мы познакомились с Кястутисом еще в 1999 году. Достаточно случайно. И с тех пор поддерживали контакт. В 2003 году я еще принимал участие в их большой выставке в том же Вильнюском центре современного искусства. Так что наша встреча не была неординарным событием. Все произошло так, как это обычно происходит. Кястутис приехал в Минск, чтобы отобрать работы. Моя кандидатура была одной з многих.
– Вы предложили для экспонирования именно этот проект, который и был в итоге представлен на выставке – “Зима 2008-2009”?
– Не совсем. Я показал все, что делается сегодня. О старых работах мне было не интересно говорить. Разве что о некоторых. С моей стороны, целевого предложения не было. Я не в курсе методики отбора Кястутиса , но он остановил свой выбор на этой серии – Зима 2008-2009 гг. Теоретически, это могла быть зима 2009-2010 года, но этих фотографий ещё не существовало. Меня не смутила относительная давность этих работ, главным для меня было то, что Кястутис выбрал фотографии, которые сделаны в особой технике – без промежуточного изображения на пленке. В последние годы я много фотографирую прямо на бумагу. И тогда такая технологическая операция, как перенос изображения с первичного носителя на носитель итоговый – с пленки на бумагу – отсутствует. И показ работ, сделанных именно в этой технологии, был для меня особенно важен – поэтому я не был против выбора Кястутиса.
– Знаю, что вы делаете эти снимки при помощи старого крупноформатного фотоаппарата…
– Старый или современный фотоаппарат – не имеет значения. Один аппарат, которым я снимаю, произведен в 1983 году. Второй – на пять лет позже. Так что их не назовешь такими уж старинными. Здесь важен сам принцип фотографирования, когда отсутствует негатив. Я снимаю на бумагу, чтобы получить прямое позитивное изображение.
– Для вас это своего рода возвращение к некой первооснове фотографии – тому же дагерротипу или же новый виток осмысления фотографического изображения?
– Скорее первое. Для меня важно то, что первичный носитель одновременно является и окончательным. Это, своего рода, документ факта съемки. Здесь четко понятно, что это изображение снято там-то и тогда-то. Мы видими доказательство непрерывной связи между изображением и “реальностью”, которая теряется, ускользает, на мой взгляд, при использовании негатива. Отпечаток с последнего может быть сделан когда угодно. Нет привязки ко времени и месту. В случае с таким вот прямым позитивным изображением мы имеем дело со своего рода настоящим документом.
В моих глазах этот снимок имеет особую эстетическую ценность. Возникает благоговейный трепет, когда знаешь, что свет попадал именно на этот кусочек бумаги, и это изображение появилось в следствие ничем непрерываемого потока света, отраженного от того-то и того-то, где-то и когда-то.
– А повседневность – незатейливость – пейзажа – она принципиальна?
– Объекты съемки, скажем так, выбирались/попадались. Они сознательно нейтральные. Мы знаем, что фотография может быть разной: например, изображение человека на эмоциональном всплеске, событийная фотография, демонстрирующая какой-то определенный исторический момент и т.д. Т.е. ее содержание может исчерпываться прямым считыванием изображения. Если же последнее нейтрально – оно порождает множество вопросов. Почему, скажем, эта дорога? Этот забор? Это дерево? Вот эта реакция зрителя мне наиболее ценна.
У нас, к примеру, есть фотография пыльной проселочной дороги. Первый вариант её восприятия, назовем его так, картинно-графичный – зрителю важно насколько живописна эта дорога, и всё. Когда под этой же фотографией стоит подпись “Дорога в Вифлеем”, восприятие сразу меняется, появляется вполне определённая цепочка аллюзий. Ещё более продвинутый вариант: когда никакой подписи под фотографией нет, но зритель знает, что там может стоять подпись и “Дорога в Вифлеем”, и – “Предместье Нюрнберга”, и т.д., когда зритель осведомлен о возможностях самых разных контекстов. Этот версия прочтения изображения для меня самая интересная. И это работает именно на нейтральных изображениях. В значительной степени для меня выбор объекта и обусловлен этим стремлением – я хочу предложить зрителю бездну толкований.
С другой стороны, не могу не отметить, что мне просто очень нравятся проселочные дороги, деревья без листвы (и с листвой), заборы, столбы, железнодорожная колея… Мне просто очень нравится все это фотографировать. Все остальное подключено подспудно.
– Извините, Игорь, сразу хочется и спросить: получили вы эту бездну толкований на выставке в Вильнюсе? Говоря иначе, вам понравилось как ваши работы были вписаны в общую концепцию выставки?
– Скажем так, я понимаю, что работы можно было, учитывая общее настроение выставки, интерпретировать по-разному. Зимний ландшафт, темная тональность и т.д. – все это могло вызвать ряд ассоциаций. Но, в то же время, моя серия оставалась открытой и для других прочтений.
В целом, я был рад оказаться в числе участников проекта “Двери открываются?…”. То, как она была сделана, как подавались работы художников – мне все понравилось. В частности, я остался доволен тем, как экспонировались мои работы. Фотографии были закреплены между двух стекол и прикреплены на специальных держателях к стенке. Один из интересных технических моментов – то, что это “сандвич” из картинки и стекол прилегал к поверхности стены не вплотную: там было расстояние порядка 4-5 см. Возникал такой хороший объем. Был и эффект отсыла к киноленте – фотографии расположены в сплошной горизонтальный ряд. Все получилось так, как я хотел.
– Отметив высокий организационный уровень выставки, подачу работ, не могу не задать вопрос, касающийся, в целом, политики репрезентации белорусского актуального искусства зарубежному зрителю: на ваш взгляд, Кястутис не уступил ли искушению репрезентировать актуальное белорусское искусство самым простым путем – через призму политики? Та же Лолита Яблонскене, главный куратор Литовской национальной художественной галереи, рассуждая на круглом столе (в рамках конкурса кураторских проектов “На пути к современному музею 2010”) о том как могут быть представлены белорусские художники за рубежом, предостерегала о подобном сценарии: когда белорусское искусство, в первую очередь, трактуется в экзотизированном ключе. Такой подход, полагает она, приносит лишь краткосрочную реакцию…
– Если говорить применительно к этой выставке, значительная часть художников не скрывали того, что их работы затрагивали вопросы социальной и политической жизни. И, на мой взгляд, в этом нет ничего дурного – так как эти работы сделаны искренне. У меня лично не возникло сомнений по этому поводу.
Что до стратегии куратора, если целью выставки является не сыграть на сиюминутной проблематике, а поговорить о тех вещах, о которых невозможно не говорить – что в этом плохого?
Этот подход применим, в целом, и к деятельности художника. Если творец, как сознательный человек, не остаётся в стороне оттого, что происходит вокруг, если он обеспокоен ситуацией, сложившейся на его родине – разве это не показатель его гражданской ответственности? Я могу такую позицию только приветствовать.
Меня лично на выставке серьезно задели работы Лены Давидович, Марины Напрушкиной… В хорошем значении этого слова.
– Тогда использую образ, вынесенный в заглавие выставки, на ваш взгляд, открылись ли двери в белорусское искусство западному зрителю?
– Не стоит трактовать этот образ так однозначно. Да, двери открываются, приоткрылись, но не забудь про знак вопроса, который присутствует в названии. То, как выставка сделана, какие работы были на ней представлены – все, на мой взгляд, соответствует названию, все очень удачно. Здесь же этот образ – приоткрытых дверей – можно толковать не только как возможность для зарубежного зрителя увидеть белорусское искусство, но и как перспектива быть услышанными, увиденными, предоставляемая белорусским художникам. Многих из участников выставки уже имеют опыт выступлений на международной художественной сцене, скажем так, – но знает ли их имена белорусское сообщество? Открыты ли двери для них на родине? На мой взгляд, интерпретаций названия здесь множество, и адекватно понимать образ приоткрытых дверей в самом широком смысле.
– Какая реакция зрителя на ваши работы порадовала бы лично вас?
– Я не жду какой-то сиюминутной реакции. Интереснее всегда, когда то, что ты показываешь, становится материалом, почвой для чего-то нового у людей пишущих, анализирующих, когда это включено в их изыскания, становится предметом анализа, изучения.
И еще один момент, касающийся реакции зрителя. Если его действительно задевает какая-то работа, это не может не повлиять на всю его жизнь. Как правило, если это случается, такой зритель редко подходит к художнику и говорит ему слова благодарности, вообще, что-то ему говорит. Но если такой человек есть по ту сторону моих работ – мне этого достаточно.