Люди и камни Владимира Сутягина.

– Все со школы началось: фотоаппарат с собой носил, щелкал. Была у меня «Смена», потом – «Чайка»: 72 кадра, можно было фотографировать все подряд. Дарил одноклассникам фотографии. Такой внештатный фотограф класса. В Советском Союзе фотография была чуть ли не общенациональным течением, каждый второй имел фотоаппарат, каждый второй мог что-то сказать… А потом друг отнес мои работы в «Молодую рать»: была такая газета в Нижнем Новгороде. Они опубликовали портрет десятиклассницы и позвали меня работать. Это 72-й год. Еще в школе учился. Так я к журналистике и прильнул. Нежданно-негаданно. С тех пор все пошло как бы… плотнее, что ли. Еще не профессионально, но… Задания давали в газете: пойдите туда-то, снимите то-то. Надо сказать, менее удачные фотографии стали получаться: для газеты подходило, а мне как-то так… Под заказ трудно снимать. Но все-таки работа в газете меня еще больше приблизила к фотографии. И закончив школу, я поступил в фотоучилище.

Учеба меня завлекла: все бегали, фотографировали, что видели… Молодые, хотелось все снять: и репортаж, и портрет, и пейзаж. Где-то получалось, где-то нет. Поиск себя, что ли...

Ходили с другом в фотоклуб «Волга»… Потом армия: три года на флоте.

После армии пытался в университет поступить на журналистику – не отпускала меня эта хвороба. Не поступил. Остался работать в Нижнем, в краеведческом музее. Пожалуй, там все и началось: другая среда… близость к культуре. Природа, памятники архитектуры, живопись... И все это по роду деятельности нужно было снимать.

Тогда мне очень близки были деревянные постройки: церкви, дома, амбары… На велосипеде нижегородскую область объездил, снимал: все ветхое, все рушится, – хотелось как-то спасти, хоть на фотографии сохранить. Лет семь я этим занимался. В тот период документалистикой переболел: этап прошел, и мне это не нужно.

Потом я переехал в Минск, поступил в реставрационные мастерские. Выезжал на объекты, снимал все, что нужно для работы, но мне этого было мало: снимал еще. Что-то большее, чем требовалось. Время-то всегда оставалось…

Вроде развалины, что их трогать? Но в них есть своя поэзия. Как ее передать? Черно-белая фотография слишком черная, слишком жесткая, слишком грубая. В какой-то момент я попробовал вираж – известный метод, им давно пользуются все, кому надо. И фотография сразу теплотой пошла…

У меня неполный вираж. Полный – он плотно-коричневый. А у меня с желтизной. Поэтому получается теплота. И сразу эти руины получили новое лицо. Цвести стали. Появился образ…

Еще свет. Я стараюсь снимать против света или с косым светом. Именно скользящий свет, чтобы он форму вырисовывал. Когда по свету снимаешь, как нас учили, получается просто документальная фотография. Это чисто технические в принципе вещи, но важные …

Когда много работаешь, тебя словно течением подхватывает и несет. Вынесло на такую фотографию…

С тех пор оно как-то так и идет...

В свое время на меня большое впечатление произвели нижегородские фотографы XIX – начала XX века: Каверин и Дмитриев. У них время какое-то… Вечное время. Оно не ушло…

Уже живя в Минске, я ездил на велосипеде по России: Владимир, Суздаль… Стал монастыри снимать. Тогда же человека стал вводить в кадр…

Как передать, что он – монах, что он молится постоянно, а не только во время службы? Для меня это определенная работа, это все надо пропустить через себя. Я приезжал в монастырь, жил там какое-то время, уезжал и снова возвращался. Люди к тебе присмотрятся, ты к ним присмотришься. Решишь для себя какие-то проблемы: как снять человека, как его поставить, почему так, а не этак… Это отдельная задача: ввести в архитектуру человека. Не просто человека, а насельника этого места.

Это новый этап. Словом никогда себе не прикажешь: хватит возиться с тем, давай заниматься этим. Оно как-то интуитивно идет. Сейчас, если даже встречаю разрушенные церкви, не могу их снимать. Что-то другое нахожу.

И на здоровье, что называется…

Храм стоит, а рядом – девятиэтажные дома его зажимают: нет композиции, красоты нет, чего там снимать? Нет образа, как ни пытайся… Иногда приезжаешь, обойдешь со всех сторон и едешь дальше. Вот в Ярославле сколько раз я был: крутишься, вертишься, а ничего хорошего так и не снял...

И душевное равновесие играет большое значение: нет настроения, так и снимать неохота.

Как бы себя не заставлял.

Случаи разные бывают. Интересные…

В 89-м поехали с сыном в Беницу под Молодечно. Я знал, что там есть костел заброшенный. Приехали. Окна все забиты. Двери заколочены. Кое-как пробрались, нашли дырку: местные пацаны там все равно лазят. Внутри темно, снять ничего невозможно. Когда-то склад был, ящики какие-то разбросаны, мусор, хлам. Голуби летают. И вдруг сквозняк на верху открыл форточку. Через эту форточку пробился луч света, упал на капитель, и на стене появилась тень: профиль человека. Я его увидел, и ошалевший, обомлевший быстро поставил штатив, камеру – два кадра успел сделать – и тут же сквозняком опять форточку закрыло. Снова темнота. Все! Двадцать секунд.

Я долго потом думал: что же это произошло? Негатив у меня в архиве лежал, шесть лет я его никому не показывал. Повторить это невозможно, даже если форточку открыть: угол солнца все равно не поймаешь…

95-й год. Мы с сыном тогда ездили на велосипедах по России. В Александрове, в монастыре, пережидали дождик в арочке надвратной церкви. Я увидел красивый кадр: храм, аллеи, идущие к храму. И представил: хорошо бы здесь еще монахини стояли, распахнуть двери в храм, там свечи зажечь… Но не получилось ни с кем договориться: дождь все шел, и мы уехали.

На следующий год я приехал один. Уже знал этот кадр, пришел к настоятельнице, договорился. И все получилось хорошо: поставил камеру, монахинь поставил, двери распахнули, свечи зажгли. Но чувствую: чего-то не хватает. Все хорошо, но… И никак не решаюсь на кнопку нажать. Тут с дерева спустился голубь. Прямо перед входом в храм. Спустился и на асфальт сел. Я тут же нажал кнопку – и он улетел.

И вот такие вот моменты бывают удивительные. До сей поры помню…

В 96-м я приехал в Вологду. С отцом Дионисием по многим монастырям на машине проехали, я фотографировал. Та на озере …….. есть остров: Спас-камень. Малюсенький остров, на нем монастырь разрушенный, только колокольня сохранилась. Озеро огромное: сто с лишним метров в длину. И остров виден только в хорошую погоду, буквально точечка. Отец Дионисий мне показал фотографию: зима, и по льду идут монахи к монастырю. Фотография начала века. Запала она мне в душу.

– Давайте туда съездим, – говорю.

– Приезжай в следующий год, что-нибудь придумаем.

Приезжаю через год. Отец Дионисий меня встретил на вокзале. Первым делом спрашиваю:

– Как Спас-камень?

– Договорился.

Он знакомому батюшке, отцу Александру, рассказал: «Фотограф из Минска приезжает, целый год ждал. Ты представь: где Вологда, а где – Минск. Тысяча километров! Приехал снять Спас-камень». Тот впечатлился: нашел мужиков с моторкой, две канистры бензина, и мы поехали. С самого утра. Сели в лодку, шесть человек: редкий случай, когда лодка идет на Спас-камень, всем охота посмотреть. А его, этого острова, и не видно. Я спрашиваю: «А где остров-то?» Его видно с берега, с высоты, а спускаешься к воде – нет его, так далеко.

Плывем-плывем, волны разгулялись, страшно становится. Лодка перегружена. «Ничего, как-нибудь!» Три часа плыли. Страх! Наконец остров на горизонте появился, погода, слава Богу, наладилась. Все ближе, ближе, я уже осматриваюсь: оказывается, тамошние энтузиасты из Вологды по-тихоньку реставрируют монастырь…

Остался кадр: остров, солнце, и отец Дионисий стоит в воде…. Там тропка была подводная, насыпная: когда-то монахи к острову провели.

Год выжидать надо было, образ вынашивать. Так вот бывает…

Фотографов очень много, и каждый занимается тем, что он нашел, что ему близко: натюрмортом, пейзажем, портретом… Говорить, какой должна быть фотография… Не знаю, кто возьмется. Она должна быть всякая: и такая, и такая… Какая она есть на сегодняшний день, такой и должна быть.

Очень часто люди берутся критиковать то, что им холодно. Это легко подается критике. Не лежит у человека душа к натюрморту – он его будет критиковать. Некоторым моим фотографиям уже по пятнадцать лет. И они живут. Они и во мне не умерли, и людям нравятся. Еще никто не сказал: какой страх, зачем ты это делаешь?

Но кто-то считает: раз изображена церковь, значит, это – конъюнктура. Это большая ошибка. Большая… А для меня – мучение: я должен стоять на своем, доказывать, что это не конъюнктура. Доказывать делом: зачем мне болтовней заниматься? Монахи, запечатленные на некоторых фотографиях, уже умерли. Уже многие фотографии становятся историей. Их историческая ценность уже очевидна. Остается эстетическую доказать.

Но это не мое дело.

Это часть моей жизни. Бóльшая ее часть. Без этого уже не жить… Приезжаешь в Минск, начинаются бытовые проблемы… И мучаешься: надо скорее ехать. Чтобы поработать…

Мне кажется, мы недооцениваем труд многих наших современников. Мы просто не в состоянии. Мы заняты другими проблемами. Оценят наши потомки. Хотя бы для них надо сделать что-то..


То, что видит Володя – и мы вслед за ним, его глазами, – гораздо больше того, что он может сказать об увиденном. Здесь – тайна зрения художника…

Прочитал у Волошина: «Мы – не художники – видим вокруг себя только свои призраки и свои мысли. Мы видим только то, что знаем. Задача художника из всего этого видимого мира, украшенного тяжелыми гроздьями нашей фантазии, наших знаний, наших воспоминаний, выделить его реальную зрительную основу, найти те корни, на которых распускаются эти цветы».

Та зрительная основа, которую ищет (и находит) Володя Сутягин, монументальна и статична – на то и основа. В его фотографии нет движения: движения как признака времени, сиюминутности, суетности. Поэтому, впервые встречаясь с его фотографией, легко ошибиться в датировке: так действительно снимали на заре фотоэры – техническое несовершенство камеры вынуждало первых мастеров фотографии искать образ, неизменный в промежутке времени экспонирования. Спустя столетие Сутягин ищет образ, неизменный во времени как таковом.

Ищет в камне: и камень разрушенного храма непонятным образом свидетельствует о бессилии человека-временщика уничтожить то, что хранит в себе символ вечности. Эти камни не порастают травой – они прорастают сквозь траву…

Ищет в человеке: вглядываясь в лица, выявляет полноту внутренней жизни и душевную цельность.

Его камни – одушевлены, потому что могут говорить с внимательным зрителем. Его люди – скульптурны, т.е. монументальны и значительны. Таких называют столпами: прочные, как камни…


Монолог Владимира Сутягина записал Алексей Андреев
Впервые опубликовано в альманахе свободного творчества "Монолог" (вып. 4, 2000 г.)